Российская Империя на пороге потрясений. В холодном тумане прямолинейных проспектов зреет заговор против сенатора Аполлона Аполлоновича Аблеухова. Исполнителем теракта назначен его собственный сын Николай, получивший письмо с инструкциями и бомбу с часовым механизмом. Теперь между родственниками, разделенными философскими спорами, тикает реальное взрывное устройство.
Студент обещает взорвать отца-сенатора бомбой в сардиннице, но боится, что покушение сорвется из-за его вежливости.
«Аполлон Аполлонович забывал решительно все: забывал названия обыкновенных предметов; слово ж то – Дауфсехруты – твердо помнил он; о «Дауфсехруты» – писал Коленька.»
Российская Империя на пороге потрясений. В холодном тумане прямолинейных проспектов зреет заговор против сенатора Аполлона Аполлоновича Аблеухова. Исполнителем теракта назначен его собственный сын Николай, получивший письмо с инструкциями и бомбу с часовым механизмом. Теперь между родственниками, разделенными философскими спорами, тикает реальное взрывное устройство.
Идеологические фантомы и холодная государственная геометрия разрушают живые человеческие связи. Раскол империи начинается не на баррикадах, а за семейным обедом, где сын прячет от отца смертоносный механизм.
Носит красное домино и планирует теракт, но в панике боится, что в решающий момент его погубит врожденная вежливость.
Олицетворяет государственную машину и холодный разум, но впадает в шок и с ревом запирается в туалете от собственного сына.
Изучает «Манифест» Карла Маркса, но при этом собирает благотворительный сбор за глупости и путается в интригах на спиритическом кружке.
Выслеживает террористов, но предлагает Аблеухову сблизиться, заявляя об узах крови и родства за порцией почек в ресторане.
Руководит заговором и передает инструкции для убийства, но сам обвиняет исполнителя в провокации при первых признаках провала.
Государственный порядок держится на холодной прямолинейности проспектов и строгих иерархиях. Эта жесткая геометрия подавляет жизнь, заставляя сенатора видеть в людях лишь функции, а в собственном сыне — философскую абстракцию.
Конфликт поколений переходит из бытовой плоскости в идеологическую. Спор о философах маскирует полную неспособность родных людей услышать друг друга, пока между ними не встает угроза физического уничтожения.
Город и его жители теряют материальность. Заговорщики обсуждают планы покушения так, словно играют в умственные игры, забывая о реальной крови, а революционеры называют себя придатками собственной тени.
Желто-шафранная муть забастовок взламывает серую рутину будней. Идеально выстроенный мир сенаторского дома рушится от одного письма, принесенного незнакомцем, превращая упорядоченную жизнь в череду галлюцинаций.
Студент в халате получает послание, которое превращает его абстрактные обещания партии в неизбежную реальность. Начинается мучительное ожидание и попытки осознать, что пути назад больше нет.
Герой пытается скрыться за театральной маской, провоцируя общество и знакомых. Эта игра в инфернальность приводит к публичным скандалам и запутывает отношения с офицерской женой.
Смертоносный механизм начинает отсчет в кабинете. Напряжение между отцом и сыном достигает пика во время нелепых бытовых разговоров про арбуз и совместных обедов, где каждый жест кажется предвестником катастрофы.
Холодная броня государственного человека трескается под тяжестью предательства и неожиданного возвращения жены. Сенатор теряет контроль над реальностью, ломая привычный порядок вещей.
После разрушения прежней жизни герои разбросаны по миру. Изучение древних египетских текстов становится попыткой найти смысл на руинах мертвой культуры, пока старик в Петербурге теряет остатки памяти.
Петербург 1905 года, охваченный забастовками. Прямолинейный Невский проспект, холодные правительственные кабинеты с кариатидами и желто-шафранная муть рабочих окраин сливаются в единое пространство надвигающегося хаоса.
Кликните по вопросу, чтобы обсудить с книгой
«Софья Петровна вообразила отчетливо склеротический аблеуховский лоб с синеватыми жилками над рабочим столом (в столе – бомба).»
«Дважды шесть – двенадцать; да один в уме…» Сергей Сергеич Лихутин схватился за голову: – «Один в уме; ум – да: ум разбился о зеркало…»
«Николай Аполлонович в этот миг с тошноты стал зевать: и громадное отверстие его рта ширилось на зарю: он стоял там, красный, как факел.»
Любые вопросы по сюжету, героям, мотивам — она помнит каждую страницу и покажет, откуда пришёл ответ.
Открыть чат с книгой